Музей российской печати - статья

Снегирев И.М. О начале Московских ведомостей

editor1 — Tue, 12 Mar 2013 11:08:38 +0000

Снегирев Иван Михайлович ( 1793- 1868) – профессор римских древностей и латинского языка Московского университета, цензор Московского Цензурного Комитета.

На 95-м году существования Московских Ведомостей, издаваемых от Московского Университета, кажется нам позволительным и приличным передать читателям воспоминания о начале их, которое совпадает вместе с основанием старшего в России Университета и первой при нем гражданской типографии. Как это явление было в связи с предыдущими ему, то мы, прежде, нежели скажем о происхождении этих газет, поищем следов их в истории отечественной цивилизации.

Когда Московское государство, с воцарением дома Романовых, упрочило себе самобытность и стало принимать участие в Европейской политике, тогда сделались для него необходимыми и газеты. Уже в царствование Михаила Федоровича, с 1631 года двор Московский выписывал печатные немецкие газеты Kaiserliche Curanten, гамбургские: Ordentliche Post-Zeitung , Particular Hamburger und Reichs Zeitung[1]. Кроме их, в последствии выписывались и другие газеты на немецком, голландском, шведском и французском языках, так что при царе Алексее Михайловиче в Москву получаемо было до 20 разных иностранных газет и журналов, в том числе Courante r-gt Italien unde Dytschland, по коим и все вообще газеты назывались тогда в Голландии и России курантами[2].

Для Царя и Двора переводили из курантов важнейшие статьи в Посольском Приказе, где было 50 переводчиков и 70 толмачей для греческого, латинского, шведского, немецкого, польского и татарского языков. «А бывает, по свидетельству Котошихина, тем переводчикам на Москве работа по вся дни, когда получаются из окрестных государств всякие дела, также старые письма и книги для испытания велят им переводить; кто коков к переводу добр, по тому и жалованье им дается».[3] В Главном Московском Архиве М.И.Д. сохранились такие выписки из голландских, немецких ординарных почтовых, недельных Ведомостей, Гамбургских, Бреславских, Амстердамских 1645 и 1646 г., Гарлемских 1660 г., также переводы с печатных и письменных ведомостей, присланных из Новгорода и Пскова, Цесарских курантов 1669 г., Голландских курантов 1691 года, Польских и Краковских 1692 г. Сии куранты сообщали Царю известия о замечательных явлениях в мире физическом и политическом, о достопамятностях исторических и географических в разных странах света. Несмотря на секретность, в какой хранил Посольский Приказ русские переводы из курантов, любопытным удавалось по случаю списывать куриозные статьи и вносить в сборники, кои были нашими альманахами с давних времен. Подобно как в Германии, так и в России, известия из курантов олицетворяемы были в лубочных картинках. Еще в 1684 году, как видно из дел Оружейной палаты[4], такие Немецкие потешные листы и карты продавались в Московском овощном ряду, где уже были тогда книжные лавки.

Итак, чтение газет на Москве до 18 столетия ограничивалось Посольским Приказом и Царским двором. Но это едва заметное явление не осталось без последствий; оно внушило мысль Петру I поступиться вперед и обратить в достояние целого народа то, что было только достоянием Двора.

Первое его путешествие в чужие края показало ему, какое политическое значение и нравственную силу имели газеты в жизни гражданской и государственной, каким сильным органом служили они для Правительства и деятельным проводником для распространения полезных сведений в народе, если только злонамеренность и крамола не употребляет их в свое орудие.

Таким образом, и старые куранты в Москве, и живой пример публицистики в Европе убедили юного Царя основать печатные газеты в своем отечестве, которое он желал сблизить с Европой даже введением нового летоисчисления 1700 г. с января вместо сентябрьского.

Для приведения в действие этой мысли давала ему средства Московская Духовная Типография, основанная Царем Иваном Васильевичем, и верховая или верхняя придворная, где печатались не только церковные, но и некоторые гражданские книги, жалованные грамоты и указы.

Долго спорили, в котором году и где именно началось печатание Русских Ведомостей. Если верить свидетельству в 1728 году близкого к веку Петра 1 академика Гольбаха[5], то первые их номера появились 1701 года; но, по доказательствам почтенного нашего библиографа С.Д. Полторацкого[6], не прежде как с 2 января 1703 года; по крайней мере, доныне не отыскано русских газет ранее этого года, ознаменованного основанием Санкт-Петербурга.

Итак, бесспорно, Москве принадлежит честь издания первых газет, кои сперва печатались в Духовной Типографии церковными буквами, потом, когда Петр 1 ввел гражданские буквы, гражданскими. Преобразователь России, первый солдат, плотник и матрос, был и первым корректором типографским или справщиком; потому что он, по свидетельству Куратора Московского Университета Хераскова, сам правил первый лист газет, набранный гражданскими буквами и подписал собственною рукою тако: «Петръ». «В бытность мою Директором при Синодальной типографии, пишет г. Херасков, видел я этот лист и сохранил его от истления, приказав, яко достопамятный монумент, соблюдать его в особливом хранилище»[7].

Первые Ведомости в Москве выдавались всякую неделю по одному номеру в 12 долю листа, под заглавием: Ведомости о военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и иных окрестных странах. Письменный оригинал их хранится в М. Синодальной Типографской Библиотеке, № 26, под заглавием: «Перевод с Цесарских печатных курантов, каковы присланы чрез Виленскую почту в нынешнем 1703 году, января в 16 день в 4.». В этих седмичных листках сперва помещались Московские известия, потом иногородные; по временам экстраординарные известия о победах наших войск над шведами. С 1711 года они выходили уже вместе с Санкт-Петербургскими; но в 1727 году прекратились. И так Москва 29 лет лишена была газет, но едва ли тогда чувствовала это лишение; потому что Европейское нововведение не могло скоро сродниться с жизнью народною и сделаться насущною ее потребностью.

С основанием Университета в Москве 1755 года заведена при нем и первая гражданская типография; она помещена была в доме бывшей австерии Его Царского Величества, у Воскресенских ворот, где открыт и Университет[8]. По указу Императрицы Елизаветы Петровны, 1756 года марта 8 Святейшему Синоду повелено отдать в учрежденную при Московском Университете типографию из Синодального печатного двора медные гравировальные доски с принадлежащими к тому инструментами и печатные разные куншты прежних переводов и сочинений, книги математические, исторические и прочие к гражданству принадлежащие. Сверх того, выписаны были из Германии и Санкт-Петербурга буквы немецкие, латинские, греческие и русские, потом Габлицем[i] отлиты в Москве, так что уже в Университетской Типографии 1768 года, как видно из краткого ее обозрения, даже находились китайские и армянские буквы[9]. В тоже время видим следы политипажей в заставках и виньетках, вырезанных на дереве. Для образования батырщиков, наборщиков и тередорщиков, по Указу Императрицы Елизаветы Петровны, приписаны к Университетской Типографии солдатские дети Бутырского полка, поселенные в Бутырской слободе, где с тех пор доныне живут типографские рабочие. Когда устроена была Типография, снабженная необходимыми пособиями, тогда основатель Университета И.И. Шувалов поручил ему (так в ориг.-прим.сост.) восстановление газет в Москве. Издателями их и корректорами назначены ученики Ломоносова, знаменитые в свое время Профессоры Барсов и Поповский, под надзором Канцелярии Советника и Директора Университета И.И. Мелиссино, знатока классической Словесности. Образцом для них служили Санкт-Петербургские Ведомости, коих издание продолжалось с 1711 года, а источником для внешних известий преимущественно Koenigsbergische S.K.F. Zeitungen и Gazette der Koenigsberg, кои с 1758 по 1760 год выходили под российским гербом, как знамением завоевания Пруссии русским оружием. Большую часть известий о России присылал из Санкт-Петербурга Шувалов с нарочными эстафетами, предписывая исправлять слог и наблюдать правописание в газетах[10].

Первый номер Московских газет вышел в свет апреля 26-го , 1756 года, в пятницу; они печатались на плотной писчей бумаге, в малую четвертку, заглавие их украшалось не гербом Российским, но изображением крылатой Славы, какая осеняет верх Красных ворот в Москве; они выдавались два раза в неделю, по вторникам и пятницам, впоследствии по средам и субботам. Подписка на них принималась в Университетской книжной лавке на Моховой; подписная цена в год была 4 рубли. Сперва печатались в них отечественные и иностранные известия, указы, манифесты, реляции, а потом и объявления или публикации с № 3 1756 г. и прибавления. По-видимому, судьба так устроила, что в том самом доме, который Петром 1 предназначен для чтения газет, по примеру Европейских Австерий[ii], возобновлено было начатое им печатание сих публичных листов.

Год от году чтение Московских Ведомостей распространялось сперва в высшем классе, а потом и в среднем и даже между грамотеями в низшем сословии. Сообщая известия о важнейших событиях в мире политическом, сведения исторические и географические, они были проводником просвещения в народе; правильным и отчетливым слогом действовали на образование русского языка, коему иностранцы учились из русских газет; также при учении географии они служили пособием в школах. Митрополит Платон в записках своих говорит, что Московские Ведомости в юности были для него пособием для изучения географии, а географические карты поверкой газетных известий». Но ход газет еще был медлен; ибо в 1780 году их расходилось не более 600 экземпляров.

С 1756 по 1771 год издание их шло беспрерывно; но появление чумы в Москве остановило на несколько месяцев не только печатание газет в Типографии ноября 22-го, но и действия самого Университета; в одной распущены были рабочие, в другом учащие и учащиеся. По прекращении морового поветрия 1772 года издание их снова продолжалось с 3 января 1772 года.

До 1780 года газеты были достоянием самого Университета. Редакторами их были, после Барсова и Поповского, Профессоры Чеботарев, а с 1779 г. Сырейщиков[iii], помощником их переводчик Конференции В.И. Иванов, вступивший на это поприще в 14 лет своей жизни. В них по временам помещались оды Кострова, Верещагина и Санковского на разные торжественные случаи. Когда же предприимчивый Новиков взял на свое содержание Университетскую Типографию, тогда и Ведомости перешли в его заведование; не отступая от первоначального плана, он дал им особенный характер и занимательность помещением в них исторических анекдотов, известий о новых открытиях в области наук и художеств. Самая внешность их изменилась; они печатались в большую четвертку, в две колонны, выходили по средам и субботам. С 1786 по 1788 год Новиков с Карамзиным и Петровым выдавал при газетах Детское чтение, которое новостью, разнообразием статей и отработкой слога привлекло внимание публики[11]. По-видимому, издатель хотел сделать газеты доступными и занимательными не только для всех сословий, но и для всякого возраста и пола. В это время расходилось Московских Ведомостей уже до 4.000 экземпляров. В течение десятилетия Новиков улучшил шрифты литер в Типографии, выписав из чужих краев новые еврейские, греческие, латинские и немецкие буквы, умножил типографские станки до того, что из Типографии выходило, кроме Ведомостей, множество полезных книг. Им заведены были еще три особых типографии, из коих особенно славна Типографическая компания, обогатившая отечественную словесность изданием многих полезных сочинений и переводов.

Литературная и типографская деятельность Новикова окончилась 1790 годом, когда неистовое брожение умов в Западной Европе возбудило справедливое опасение русского Правительства и когда журналы сделались органами нечестия и безначалия – набатами возмущения.

Тогда Московский Университет отдал свою Типографию на четырехлетний откуп славному в свое время архитектору, помощнику Баженова, Василию Ивановичу Окорокову с его родственником Цветушкиным, потом в 1795 году Ридигеру и Клаудию, наконец Люби, Гарию и Попову. Газетная лавка с типографией помещалась на Тверской, в прежнем доме Университетского благородного Пансиона; от нее и переулок получил название Газетного. Издание Ведомостей продолжалось, под влиянием Университета, Г. Ивановым. С 1797 года важность и занимательность их возвысилась помещением в них Высочайших приказов и других официальных известий; расходу их не мало способствовали также объявления, корыстные для торговли и промышленности. С 1794 по 1799 год при Московских Ведомостях издавалось П.А. Сохацким и В.С. Подшиваловым[iv] Приятное и полезное препровождение времени, где помещаемы были тщательно обработанные переводы из новейших писателей в Европе, русские сочинения в стихах и проч. Тогда число подписчиков на газеты увеличилось до 6000.

Когда кончился срок контракта с Люби, Гарием и Поповым в 1805 г., тогда, по желанию попечителя Университета М.Н. Муравьева Университет принял газеты в собственное заведование. Издание их продолжал В.П. Иванов, большой знаток немецкого и французского языков, ловкий переводчик, который сообщал читателям замечательные статьи из европейских повременных изданий. Свежесть и разнообразие заграничных известий, особенно реляции о военных действиях в Германии русских войск против Наполеона с 1805 года, придавали важность и занимательность публичным листам Москвы, кои с жадностью читались в обеих столицах, равно и в губернских и уездных городах. Московские Ведомости выигрывали еще тем, что некоторые реляции присылали для печатания в них прямо из главной квартиры от Главнокомандующего армией. Хотя в С.-Петербурге издавалась тогда Северная почта с 1809 по 1819 год; но она не имела такого значения и хода, как теперь Северная Пчела; поэтому публика довольствовалась Московскими Ведомостями, кои, сообщая ей официальные статьи, политические новости и любопытные сведения из области истории и статистики, обратились в насущную необходимость для всех сословий, вошли в круг отношений по службе и в быт семейственный. Здесь не лишним почитаем заметить, что газетная (видимо, ошибка – книжная – прим.сост.) лавка с Типографией с 1809 года перемещена была в дом Власова у Петровского бульвара, где находится доныне; но газетная лавка оставалась на прежнем месте. По смерти г. Иванова в 1809 г., бывшего редактором Московских Ведомостей в течении 33 лет[12], редакция их поручена Начальством князю Вл. Ив. Долгорукому [v]и помощнику его Матв. Степ. Ильинскому, питомцу Московского Университета. С 1812 года газеты возбуждали общее внимание реляциями из действующей армии, воззваниями к народу графа Ростопчина и пастырскими беседами Московского Архипастыря Августина.

Пред вступлением неприятеля в Москву 1812 года, издание Ведомостей остановилось августа 31, на № 70; но в промежуток, от 2 сентября до 11 октября, Наполеон печатал в Москве свои прокламации, бюллетени и процесс так называемых зажигателей, на французском и русском языках, в типографиях Всеволодского и Университетской. Вскоре по очищении древней столицы от Наполеоновых войск возобновлено печатание газет ноября 28, ректором Московской Губернской Гимназии П.М. Дружининым, при содействии Кандидата Московского Университета Снегирева. Тогда появление Ведомостей в Москве было для жителей ее отрадным событием. До возвращения редактора издание продолжал некоторое время и Директор Типографии М.И. Невзоров[vi], Доктор Прав и Медицины. Полное собрание Московских Ведомостей с 1756 по 1812 год, важное во многих отношениях, составляет теперь библиографическую редкость.

Сообщение от г.Снегирева.

Московские ведомости

№ 26 от 1 марта 1851 г. стр.211-214.

[1] Реестр письмам и печатн.газетам на российском, латинском, немецком, французском, итальянском языках с 1631 г. в Главном Моск.Архиве М.И.Д., № 63.

[2] См. Газеты в Энциклоп.Лексиконе, т 13.

[3] О России в царствование Алексея Михайловича, стр. 68.

[4] Книги приходо-расходныя деньгами. О.П. 7142 и 7143 г.№ 761.

[5] Историческия, генеалогическия и географическия примечания к С.-Петербургским Ведомостям с 1729 по 1741 г.

[6] Известие о первопечатных Московских и Петербургских Ведомостях, изданных при Петре Великом, изд.2. СПб. 1843 г.

[7] «Утренний свет», ежемесячное издание, ч.1. СПб. 1777, ст.4 «О писменах Славенороссийских и тиснении книг в России». Г. Херасков из Асессоров Московскаго Университета, по указу Святейшаго Синода, 1758 г. мая 7 определен был, после г. Муринова, Директором в Московскую Синод.Типографскую Контору.

[8] Ученые записки И.М.У. см. Снегирева Об истории Имп.Моск. Унив.

[9] Schrift-Probe oder kurzes Verzeichniß derjenigen Deutsch-Lateinisch-Griechisch- und Russischen Schriften, welche seit 1755 bei Errichtung hiesiger Buchdruckerei, sowohl aus Deutschland verschrieben, als in St. Petersburg gegossen, wie auch nachmals allhier in Moskau bis 1768 verfertigt worden und mehrentheils noch in der Kaiserlichen Moskowischen Universitäts-Buchdruckerei vorhanden sind, von T. S. Höjer, Factor K. U. B. 1768, въ 8.

[10] Протоколы Конференции И.М.У. с 1756.

[11] Словарь Русск. Светских писателей, соч. М. Евгения, 2 т. М, 1845.

[12] По свидетельству сына его, Колл. Асс. А.В. Иванова.

[i] Габлиц Иоганн Венцель (годы жизни не изв.) – литейщик университетской типографии, в России с 1758 года.

[ii] Австерия (аустерия) – трактир, гостиница.

[iii] Сырейщиков Евгеннй Борисович (1757-1790) – профессор ИМУ, писатель, переводчик.

[iv] Подшивалов Василий Сергеевич (1765-1813) – выпускник ИМУ, переводчик, издатель.

[v] Долгорукий Владимир Иванович (ум. 1843) – редактор «Московских Ведомостей» в 1809 – 1825 гг.

[vi] Невзоров Максим Иванович (1762/63-1827) – выпускник ИМУ, поэт, публицист.

Tags:

статья

Вернадский В.И. Об отношении Московского Университета к Московским Ведомостям и к Университетской типографии

editor1 — Tue, 12 Mar 2013 10:22:05 +0000

Записка помощника ректора, профессора В. И. Вернадского

Вернадский Владимир Иванович (1863-1945)- русский ученый, академик Петербургской Академии наук с 1912 г. и АН СССР, профессор Московского университета в 1898-1911 гг., ушел в отставку в знак протеста против притеснений студенчества. Основатель геохимии, биогеохимии, радиогеологии.

В последнее время в обществе и в печати имя Московского Университета все чаще и чаще становится в связь с издающейся в Москве газетой «Московские Ведомости», деятельность и приемы которой вызывают справедливое негодование широких кругов русского общества.

Газета эта уже 40 с лишком лет ничего не имела и не имеет общего с Московским Университетом. Она связала свое имя с противодействием всем чаяниям и желаниям русского общества, всегда дорогим Совету Московского Университета. На ее столбцах находили себе место всякие - самые возмутительные и невероятные - обвинения как студенчества, так и профессуры; в ней шла систематическая пропаганда всех пагубных, как для общественной, так и для академической жизни нашей родины мероприятий. Не останавливаясь ни перед чем, «Московские Ведомости» изо дня в день многие годы разрушали авторитет и значение Московского Университета и несомненно выделялись в этом отношении даже среди реакционных органов печати.

И при всем том на первом месте в «Московских Ведомостях» красуется герб Университета, они печатаются в «университетской» типографии, значительная часть их сумм проходила и проходит через Правление Университета. Эти обстоятельства вызывают в русском обществе представление о связи Московского Университета с «Московскими Ведомостями», между тем как в действительности «Московские Ведомости» являются злейшим врагом Московского Университета, и их существование и теперяшняя организация связаны с лишением Московского Университета значительной доли его достояния и доходов. История этого дела может служить яркой иллюстрацией бюрократических порядков недавнего прошлого, когда Университет оказался бессильным защитить свое имущество и свое имя от посягательств частных лиц.

В первый же год основания Московского Университета, в 1756 году, была устроена им типография и начали издаваться «Московские Ведомости», сперва как частное предприятие Университета. В 1810 году Университет исходатайствовал привилегию для «Московских Ведомостей» на печатание Высочайших и сенатских указов. Газета имела, привилегию печатания частных объявлений. При отсутствии в Москве других больших газет казенные объявления стали печататься в «Московских Ведомостях», и постепенно порядок этот, не основанный вначале ни на каких точных законах, вошел в жизнь. До 1862 года Университет пользовался типографией и «Московскими Ведомостями» совершенно самостоятельно, и несомненно университетская типография и газета являлись одним из главнейших источников, позволяющих Университету при скудности казенных штатов поддерживать преподавание и научную деятельность Университета на должной высоте. Достаточно указать, что на эти доходы была построена астрономическая обсерватория, анатомический театр, типография, приобретены астрономические инструменты, создана первая химическая лаборатория, куплено «новое» здание Университета и т.д. (доклад Комиссии 16 IV 1871. Дело Совета 1871 № 74). Из тех же сумм Университет истратил до 218000 р. на Публичную библиотеку и Румянцевский музей, на постройку IV Московской Гимназии, Дворянского Института и т. д. (дело Совета № 274, 1871, доклад Совета № 2659), до 145000 были в 1830 и 1840-х годах переданы в Министерства Народного Просвещения и Военное. Чистый доход типографии и газет с 1832 по 1861 г. составлял 900340 р. 79 к.

В 1862 г. Совет Университета, принимая во внимание изменившиеся условия времени - подписка на «Московские Ведомости» стала падать (но все же превышала нынешний тираж этой газеты), а содержание типографии стало грозить убытками, -постановил передать в аренду «Московские Ведомости» и типографию. Арендаторами были Советом выбраны профессора Катков и Леонтьев, в то время еще деятели освободительного движения и либералы, которые предложили наивысшую сумму аренды в 74000 рублей. Впервые, в заключенном с Высочайшего разрешения контракте, было оговорено обязательное печатание казенных и некоторых других объявлений в «Московских Ведомостях». Решение Совета сдать в аренду газету и типографию было принято не единогласно, простым большинством голосов, после долгих колебаний. Оно вызвало сомнения - некоторые члены Совета (профессор Бодянский) считали вообще передачу типографии с газетой в аренду невыгодным и опасным актом для Университета, другие (профессор Никольский) предвидели, что газета, выйдя из контроля совета, может стать во враждебное отношение к университету (журнал заседан. Совета 15 IX 1862 г.). Действительность в конце концов подтвердила все эти опасения.

В то самое время, когда вопрос обсуждался в Совете —весной 1862 года — в Комитете Министров проходили неизвестные Совету и неопубликованные еще в то время постановления, отнимавшие у всех казенных учреждений в пользу центральной государственной кассы все специальные средства. Контракт с Катковым и Леонтьевым был подписан 8 апреля 1863 года, а 13 июня того же года попечитель Московского округа известил Университет о состоявшихся Высочайше утвержденных постановлении Комитета Министров от 22 мая 1862 года и высочайше утвержденном мнении Комитета от 8 февраля 1863 г., согласно смыслу которых весь доход с типографии и газеты - 74000 рублей - а равно и другие специальные средства Университета, как, например, плата за лечение больных в клиниках, должны были поступить целиком в государственный доход, и предписал исключив эти доходы из специальных средств, направлять их в государственное казначейство (ср. дело Совета 1871 г. № 74, Дело Правления 1902 г, № 272, записка пр. Нефедьева). Университет сразу лишился почти всех своих доходов, потеря которых первое время казалась менее чувствительной, так как средства Университета были увеличены расширением его штатов Университетским Уставом 1863 г., как раз совпавшим с реформой государственной кассы.

Однако такое возмущение скоро исчезло. Университет после Устава 1863 г. стал быстро расти и развиваться. Жизнь требовала все новых и новых расходов, а между тем расходы на ремонт и содержание зданий, на учебно-вспомогательные пособия и т. д. были фиксированы неподвижными штатами и исчислены без всякого соображения с растущими потребностями Университета. В то же время Высочайшим распоряжением от 19 февраля 1860 г. все сбережения Университета были переведены в государственную кассу. Здания начали приходить в ветхость; положение Университета стало скоро критическим. Неоднократные обращения в Министерство об увеличении штатов (журн. Правл. 16 IV 1871) остались тщетными и встретили самый определенный отказ. А между тем с 1835 года главным источником дохода, позволявшим Университету при неподвижности штатов поддерживать научную и учебную деятельность на уровне времени, были как раз типография и газета «Московские Ведомости».

Теперь эта типография и газета, сто лет находившиеся в руках Университета и основанные его усилиями и на его средства, простым бюрократическим способом, изменением формы сметы перешли в Министерство Нар. Просвещ. Типография была потеряна Университетом только потому, что была сдана им в аренду определенным лицам, за большую сумму, тогда как другие университеты, продолжавшие вести типографию прежним хозяйственным путем, сохранили и распоряжение типографией и доходы с них целиком. Больше того, сдавший в аренду свою типографию, за небольшую сумму, Киевский университет не потерял ни типографии, ни дохода с нее (дело Совета 1871. №74).

Так как передача дохода с университетского имущества - типографии и газеты -произошла канцелярским путем, то юридически собственником остался Университет, и имя его сохранилось на фактически отнятом у него достоянии. Отношение Университета к «Московским Ведомостям» с 1863 г. представляется в следующем виде. Все здания и типография перешли в полное хозяйничанье арендаторов Каткова и Леонтьева. Они платили Университету 74000 рублей, но эти деньги, проходя через Правление Университета, сейчас же сдавались в государственное казначейство и затем расходовались Министерством Нар. Просв, по своему усмотрению. Плата за все казенные объявления в «Московские Ведомости» со всей России поступала в Правление Университета, которое должно было вести всю переписку и в определенный срок сдавать поступавшие суммы «Московским Ведомостям». За эту работу канцелярия Университета получила 5 % из этих сумм, а весь риск недоимок ложился на Университет. Университет получал 120 экземпляров «Московских Ведомостей» даром, он мог даром же печатать в «Московских Ведомостях» известное определенное количество строк объявлений и официальных сообщений, в своей типографии на льготных условиях, платя лишь за бумагу, получил право печатать определенное количество бланок. В то же самое время имя его, как собственника, было сохранено на «Московских Ведомостях», на типографии и изданиях. Его отношения к своей типографии установились те же, как к каждой частной типографии. Фактически издательская и печатная деятельность Университета сильно пострадала к прямому вреду научного просвещения в России.

Материальное положение Университета, быстро ухудшалось и к 1871 году стало критическим. Это было признано и Министерством Нар. Просв.: оно выдало в этот год Университету 20000 р. единовременно[1] и. не желая вернуть принадлежащие Университету доходы, в конце 1860-х годов разрешило употребить на текущие нужды Университета стипендиальные суммы, вопреки ясному и точному смыслу закона. Университет вынужден был тратить до 7000 руб. стипендиальных сумм ежегодно на содержание и обмундирование низших служителей и сиделок клиник (см. журн. Совета от 16 IV 1871 ст. 29). Совет не мог помириться с таким положением дела. Но все неоднократные представления об этом Правления в Министерство Народного Просвещения и личные доклады ректора Баршева остались без удовлетворения. В 1871 году новый ректор С. М. Соловьев пытался лично настаивать в Петербурге о возвращении Университету дохода с типографии и «Московских ведомостей» или о соответственном увеличении штатов; но Мин. Нар. Просв, не признало возможным возбудить такое ходатайство (черновая запись речи пр. С. М. Соловьева, не внесенной в протокол. Дело Сов. № 74, 1871), и Совет, выслушав доклад комиссии, выбранной 16 апр. 1871[2] , возбудил это дело сам в заседании 28 мая 1871 г., признав необходимым ходатайствовать о внесении в смету государственных доходов и о передаче в специальные средства Университета 43000 руб. из 74000 руб., уплачиваемых арендаторами. Совет, считаясь с обстоятельствами, отказывался от той суммы арендной платы, которая шла за печатание казенных объявлений, права на которую университета могли быть оспариваемы[3]. 18 декабря 1871 г. на это ходатайство получен в высшей степени характерный ответ Мин. Нар. Просв, гр. Д. А. Толстого от 4 XII 1871 г. Министр заявил, что он «разделяет вполне высказанное в представлении мнение комиссии, что доход с типографии и издания «Московских Ведомостей» составляет принадлежность Университета, а также сочувствует вполне нуждам Университета, он однако же не может согласиться с той мыслью, чтобы Министр Финансов, а затем Госуд. Сов. изъявили готовность возвратить упомянутый доход в специальные средства Моск. Университета, несмотря на всякие справедливые и законные к тому доводы»[4]. Поэтому гр. Толстой остановился на новом единовременном воспособлении Университету из казенных средств и об увеличении его штатных сумм. На это Толстой 3 декабря 1871 г. испросил Высочайшее разрешение. Опираясь на него, в январе 1872 г., Университет обратился с ходатайством о выдаче единовременно 242170 р., и об увеличении ежегодной суммы на 48430 р. (журн. Правл. 10 I 1872). В результате этих ходатайств в начале 1873 года Университет получил единовременно 50000 р., и штатная смета его была увеличена на 10420 р. в год (отнош. попеч. Учебн. Окр. 15 1 1873, № 210). Вопрос же о возвращении принадлежащего ему дохода был оставлен в стороне, и финансовое положение Университета продолжало быть по-прежнему тяжелым.

Между тем приближалось время конца контракта с Каткова и Леонтьевым и можно было наконец надеяться на возвращение Университету газеты и типографии.

Но в декабре 1874 г. состоялось Высочайшее повеление на заключение Министерством Народного Просвещения нового контракта с Катковым и Леонтьевым на 6-12 лет за 74000 р. причем всю эту сумму было повелено направить в доход казны. В 1875 г. контракт был заключен на 12 лет. По словам Каткова, он и Леонтьев взяли аренду только потому, что им было объявлено, что это «желание Государя» («Моск. Вед.» 1881 г., № 109 - История аренды «Моск. Ведом.» и университет. типогр.). Таким образом Университет вновь на много лет был лишен возможности вернуть отнятое у него имущество. Это было сделано вне каких бы то ни было законных рамок. Любопытно, что вместо 74000 р. арендаторы согласились платить только 60000 р., на каких условиях и был заключен второй контракт. Министерство Финансов вначале не соглашалось потерять для казны 14000 руб., «но так как арендаторы - говорят «Московские Ведомости» - остались при условиях, ими предъявленных, отказываясь иначе подписывать контракт, то пришлось согласиться на эти условия, ибо нельзя же было заставить их насильно подписать контракт («М. В.» 1881, № 109, ср. журн. Правл. 5 V 1875, § 12).

Время наступало для Университета тяжелое. В 1875 году начались, более определенно и настойчиво, попытки уничтожить автономию Совета, попытки, приведшие в конце концов к уставу 1884 года. Однако потеряв надежду немедленно вернуть себе типографию и газету, Университет настаивал на своем юридическом праве на оба эти учреждения и считал себя обязанным не допускать никаких нарушений государственных интересов. Дело в том, что с 1870 года Катков и Леонтьев стали не доплачивать Университету значительные суммы из арендной платы, ссылаясь на то, что часть казенных объявлений, минуя «Московские Ведомости», появилась в «Правительственном Вестнике». К 1 января 1875 г.[5] недоимка их достигла 21669 р.88 к., не считая процентов[6]. К 1877 г. по счету государственного контроля эта сумма дошла до 100000 руб., а по расчету Правления к 1878 г. 51034 р. 67 к. Правление Университета дало делу законный ход, но само было лишено возможности воспрепятствовать накоплению недоимки. В 1872 г. дело перешло в Государственный контроль, а в декабре 1874 г. в ответ на представления Университета Министерство Финансов признало вычесть из арендной платы, производимой Катковым и Леонтьевым, «произвольным и лишенным законных оснований»; с ним согласилось М. Н. Пр. и Государственный Контроль, но «вследствие непринятия местным учебным начальством надлежащих мер к своевременному исполнению недоимки», Катков и Леонтьев продолжали недоплачивать сумму, следуемую с них, и недоимка продолжала расти[7]. Правление Университета встретилось в этом деле с попечителем учебного округа, защищавшим интересы Каткова. В округе не утверждались постановления Правления об удержании денег, следуемых казне с Каткова, а когда Правление при ректоре Тихонравове само приостановило выдачу «Московским Ведомостям» платы за объявления, поступавшей в Университет, то попечитель учебного округа сперва потребовал у него объяснение[8], а затем 12 февр. 1879 г., по его представлению, Министр Народного Просвещения предписал Правлению Университета выдать Каткову деньги, удержанные правлением в уплату казенной недоимки. В 1880 г. - при изменившихся условиях в Мин. Нар. Пр., более благоприятных Университету, при министерстве Сабурова и Николаи - Правление вновь начало вычеты из платы «Моск. Вед.», и в конце концов сперва Катков, а затем Университет обратились в окружной суд; но окружной суд 24 апреля 1881 г. отказался принять иск Правления (Журн. Правд. 27, IV, 1881, § 18). Победителем явился Катков, который с тех пор уплачивал казне сколько хотел. Накопившаяся недоимка после его смерти, в размере 51338 р. 24 к., была скощена со счетов Министерством вдове Катковой в 1890 г. Таким образом, не только Университет лишился типографии и газеты и потерпел миллионные убытки, но и казна не получила тех сумм, какие должны были к ней поступить согласно контракту.

Восьмидесятые годы - тяжелые годы в жизни Университета. На столбцах «Университетской» газеты велась выработка того устава, который грозил Университету гибелью, шла резкая и горячая пропаганда против профессоров и студентов. Победа осталась за «Московскими Ведомостями». Введенный в 1884 г. университетский устав надолго заставил замолкнуть в борьбе за свои права Университет, так как его действующие органы были, в лишенном автономии Университете, de facto вполне подчинены Министерству Народного Просвещения. Контракт с Петровским в 1887 г., был заключен без всяких колебаний, на основании сепаратного Высочайшего повеления от 13 ноября 1887 г. При этом в Университет был препровожден «составленный в Министерстве Народного Просвещения проект контракта, главные основания коего уже не подлежат изменению» (сообщ. попеч. Уч. Окр. от 20 XI, 1887 за № 12349. Дело Правления 1887 г., № 195). Правлению было предписано заключить контракт, руководствуясь этим проектом. На основе тех же крайне невыгодных для Университета и казны условий был выработан новый контракт на «Московские Ведомости» в 1896 г. с г. Грингмутом. Он был заключен Правлением Университета по постановлению, Высочайше одобренному, особого совещания из министра Внутренних Дел, министра Народного Просвещения, председателя Департ. Закон. Государственного Совета, председ. Комитета Министр., об.-прок. Св. Синода, Государств. Контр., Министра Финансов, Начальника Гл. Упр. по Делам Печати. Совещание это выбрало редактора г. Грингмута, и, утверждая его, Государь написал 17 апреля 1896 г.: «Очень рад этому выбору» (сообщ. попеч. Уч. Окр. 28 VI 1896 г. № 12868. Дело Правления 1896. № 224).

Высочайшая отметка эта было сообщена Правлению для руководства. В этом новом контракте арендная цена была сильно понижена - достигала всего 53120 р., так как тираж газеты сильно упал и не было надежды поднять его, причем аренда собственно газеты была понижена с 35000 руб. (в 1836 г.) до 11000 руб. (в 1896).

Как только при министерстве Ванновского в Университете Совет фактически стал получать большее значение, старое дело «Московских Ведомостей» и университетской типографии было вновь им поднято. Оно было возбуждено в частом совещании профессоров, во время обсуждения университетского устава проф. Бугаевым в 1901 году. Однако дело не могло быть поведено энергично и правильно, так как на каждом шагу встречались формальные препятствия в лишенном самоуправления университете. Функции и власть Совета возбуждали сомнение, и его деятельность была сдавлена бюрократическими рамками. 13 сентября 1902 г. профессор Д. Н. Зернов был выбран делегатом Университета в комиссию по пересмотру университетского устава. Ему было поручено обратиться от имени Совета Московского Университета к Министру Народного Просвещения Зенгеру с просьбой не возобновлять контракта с Грингмутом и вернуть университетскую типографию (ср. Труды Комиссии по пересм. Унив. Устав. IV. С.-ПБ. 1903 г. стр. 431). Поручение было профессором Зерновым выполнено, но в протокол Совета оно не могло быть внесено. Исполняя тогда же состоявшееся и также в протокол не занесено желание Совета, помощник ректора Нефедьев внес 7 ноября 1902 г. в Правление Университета доклад о положении типографии; в этом докладе он пришел к заключению, что ввиду приближения срока окончания контракта с Грингмутом (1 января 1908 года) необходимо образовать комиссию для разработки вопроса об университетской типографии и о «Московских Ведомостях» «и, подготовивши таким путем мотивы для ходатайства, обратиться с таковым к Министру заблаговременно». Ходатайствовать же о немедленной передаче арендных сумм университету профессор Нефедьев считал безнадежным (дело Правл. 1902 г. № 272). Эту записку Правление разослало на заключение факультетов и комиссии по печатанию университетских изданий. Дальнейшее движение делу дано было лишь через 1½ года, 31 января 1904 г.

В заседании Совета в этот день профессор пр. Л. Комаровский сообщил доклад комиссии по обмену изданий. В своем докладе комиссия пришла к заключению о необходимости возвращения университету типографии и газеты и о необходимости прекратить ненормальность теперешнего положения «Московских Ведомостей», «которая состоит в том, что это издание решительно ни в какой связи по составу редакции с Университетом не стоящее, носит во главе каждого № государственный герб с надписью «И. М. У.», т.е. в глазах публики является как бы официальным органом М. Ун. В связи с этими докладами и с представлением физико-матем. фак. был внесен в Совет доклад пр. Нефедьева, дополненный пом. рект. Л. К. Лахтиным, посвященный тому же вопросу, причем Л. К. Лахтин предлагал ограничиться возвращением Университету типографии, не касаясь «Моск. Ведом.». Согласно предложению гр. Кома-ровского и пр. Лахтина (журн. зас. Сов. 31 I. 1904 § 10-11) была выбрана для доклада Совету особая комиссия, которая, однако, доклада не представила, и дело заглохло. Между тем «Моск. Вед.» в это время стали систематически помещать ряд возмутительных статей против студентов и профессоров Московского Университета. Вследствие этого 19 февраля 1905 года 30 профессоров подали ректору Л. К. Лахтину записку с предложением обсудить в Совете вопрос о снятии университетского герба с «Московских Ведомостей» и о прекращении номинальной связи означенной газеты с Университетом на то время, пока этой газетой руководит настоящий ее издатель». Ректор отказался внести это заявление в Совет Университета, находя его выходящим за пределы его компетенции, но хотел обсудить его в частном совещании профессоров. Такое частное совещание собрано не было.

Между тем 27 августа 1905 г. Совет Университета получил автономию, и старинный вопрос об университетской типографии и о «Моск. Вед.» был поднят покойным ректором кн. С. Н. Трубецким в сентябре месяце в Советской комиссии. 25 октября 1905 г. проф. В. М. Хвостов внес в Совет февральское заявление 30 профессоров, и Совет передал это заявление для предварительного обсуждения в ту же комиссию. Советская Комиссия поручила представить доклад обо всем деле проф. В. И. Вернадскому.

Одновременно в октябре и ноябре, не зная о поднятом в Совете и Советской комиссии деле, как младшие преподаватели, так и разные общественные группы стали обращаться в Совет Университета, указывая ему на необходимость скорейшего разрыва с «Моск. Вед.» К этому побудили общество появившиеся на столбцах «Моск. Вед.» возмутительные воззвания, приглашавшие отдельные группы населения к насилию над другими группами; эти воззвания превосходили все то, что несли читателям «Моск. Вед.» раньше, в долгом своем служении на то же поприще.

Несомненно, Совет Московского Университета сделает все, что может, для того, чтобы порвать всякую связь с «Московским Ведомостями», вернуть Университету отнятое у него имущество и прекратить вредную деятельность нынешней редакции газеты. Полученная им автономия дает ему возможность действовать с надеждой на успех

28 ноября 1905 г.

В.И. Вернадский Записка об отношении Московского университета к «Московским ведомостям» и к университетской типографии.

М. Типография Сомовой. 1905. 14 с.

[1] Всего из дохода с типографии и газеты с 1863 по 1871 гг., за семь лет равного 518000 р. Министерство выдало

Университету 65870 руб. после многих хлопот и стараний (Докл. Ком.).

[2] Из профессоров: Усова, Давыдова. Любимова, Лешкова и Богданова.

[3] Журн. Сов. 2, IV, 1871. § П.

[4] Журн. Сов. 18 XII1-71. § 1. «Моск. Унив. Изв.», М. 1872, «2-3, стр. 2/9.

[5] Тихонравов указывает, что в последний год старого контракта, в 1874 г., арендаторы внесли сумму сполна, а за объявления, по их мнению, ускользнувшие в 1873 и 1874 годах, потребовали скидки лишь в 1876, т. е. по заключении нового контракта

[6] Тихомиров. Н. Записка о недоимках на арендат. «Московских Ведомостей». М. 1880. Бр. Ср. «Историю аренды М. В. и Универ. типогр.», помещенную в «Моск. Вед.» 1881. № 109.

[7] Тихомиров Н. Там же. С. 11. На то же самое указывал государственный контролер во всеподданнейшем отчете за 1876 г., и с 1873 по 1877 год было сделано по этому предмету 7 сношений с М. Н. Пр., которое уведомило, что о взыскании недоимок предложено попечит. Моск. Уч. Окр., но от него не получено требуемых сведений

[8] Журн. Правл., 12 VI1890. § 2. Предл. М. Н„ 26 V. 1890. № 8581.

Tags:

статья

Неустроев А.Н. Московские ведомости

editor1 — Tue, 12 Mar 2013 09:41:22 +0000

Неустроев Александр Николаевич (1825-1902)- русский библиограф и библиофил.

Хотя Москва была колыбелью первоначальных и первопечатных ведомостей в 1703 году, но настоящие «Ведомости» с ними ничего общего не имеют и начало свое должны считать именно с 1756 года.

После того как с 1728 года стали издаваться в Петербурге, от Академии, постоянно ведомости, в Москве также чувствовалась существенная потребность в подобных местных журналах, но так как издание ученого политического журнала не могло быть делом частных лиц, а только могло исходить от ученого учреждения, то правительство, почти одновременно (через год) с утверждением в Москве Университета, создало «Московские Ведомости». А именно, 5-го марта 1756 года издан был сенатский указ о порядке сношений Московского Университета с Коллегиями, канцеляриями, приказами и конторами и пр., и в нем, между прочим, выражено: «… и оному Московскому Университету учредить типографию и книжную лавку, в которых происходимые университетских писателей сочинения и переводы печататься и продаваться в общую пользу могут». Вслед за тем, сенатским же указом от 8-го марта, состоявшимся по Высочайшему повелению, предписано было Святейшему Синоду передать в Московский Университет всю гражданскую часть духовной типографии со всеми принадлежностями и гражданскими книгами. Подобный же указ был дан канцелярии главной артиллерии и фортификации. Высочайшим указом была приписана к новой типографии Бутырская слобода, где и до сих пор живут наборщики университетской типографии.

Плодом этих правительственных распоряжений была открыта первая гражданская типография в Москве при Университете, первоначально поместившаяся в башне над Воскресенскими воротами; при ней состояла словолитня. Она управлялась как казенное учреждение чиновником, по назначению от университетского начальства. При ее основании ею заведовал Херасков – по тогдашнему званию своему асессора университетской конференции. Из нее-то в пятницу 26 апреля 1756 года вышел первый номер доселе существующих «Московских Ведомостей». С этого времени по 1842 год «Московские Ведомости» выходили постоянно два раза в неделю, по вторникам и пятницам, а с 1842 до 1859 – 3 раза в неделю, с этого же года стали выходить ежедневно. Они первоначально печатались на небольшом листе толстой серой бумаги, сложенной in quarto, первые семь лет – без нумерации страниц. Заглавный лист первоначальных «Московских ведомостей» был такой: «Московские Ведомости» № (следует виньетка, изображающая в воздухе обращенную лицом в правую сторону – крылатую славу, трубящую в трубу, поддерживаемую левой рукой, на которой висит в виде знамени государственный герб – двухглавый орел, а другой рукою держит трубу и герб Московской губернии – в виде овального щита) 1. Во вторник Апреля 26 дня 1728 года. Виньетка эта с № 33-го 1757 года изменена: содержание ее то же, только лицо славы обращено в противоположную сторону.

Полный экземпляр «Московских Ведомостей» за 1756 г. состоит из 72 №№ (последний вышел 31 декабря), в 4º, 576 стр. и 7 прибав. 40 стр. Впоследствии формат ведомостей постепенно увеличивался и дошел до большого листа, какой мы видим в настоящее время.

Первоначально редакцией «Московских ведомостей» заведовали профессоры Университета: сперва Ник. Никит. Поповский, потом Ант. Алексеев. Барсов, после него Пет. Дмитр. Веньяминов. В первое время своего существования «Москов. Ведом.» имели чисто официальный характер. В состав газеты входили: Высочайшие приказы, придворные известия, донесения с театра войны, так называемые иностранные известия, и, наконец, объявления. Литературных же статей в первые годы почти не было. До 1779 года круг читателей «Московских Ведомостей» был невелик их расходилось не боле 600 экземпляров; в этом году вновь поступил на службу куратором Университета Мих. Матв. Херасков (оставивший его по случаю переселения своего в Петербург в 1770 году). Он нашел университетскую типографию в жалком виде. Несмотря на то, что кроме университетской и сенатской, других гражданских типографий в Москве не было, первая, при всей возможности приносить хороший доход, приносила доход ничтожный. При таком положении дела Херасков, бывши в Петербурге в конце 1778 года, сошелся с Ник. Иван. Новиковым, которого издательская деятельность хорошо была известна ему, а потому он внушил Новикову мысль снять университетскую типографию в аренду, вместе с книжною лавкою и изданием ведомостей. Новикову, чувствовавшему непреодолимое призвание к деятельности такого рода, не могло не понравиться такое предложение. Он поехал в Москву вслед за Херасковым, осмотрел типографию, взвесил все вероятия успеха и предложил ему свои условия, которые куратор нашел очень выгодными и сделал о том представление Шувалову. Новиков вернулся в Петербург и явился к Шувалову, который утвердил это предложение. С Новиковым был заключен контракт, по которому университетская типография поступает в арендное содержание Новикова на 10 лет, с 1 мая 1779 по 1 мая 1789 года. Вместе с типографией в ведение Новикова поступили: университетская книжная лавка и издание «Московских Ведомостей».

Таковы были обстоятельства, при которых Новиков весной 1779 года переехал в Москву и вступил на новое поприще издателя ведомостей. С этого времени, благодаря заботам Новикова и усердию новых сотрудников (переводами для «Московских Ведомостей» занимались питомцы Университета: Лихонин, Рыканов, Попов, Степанов, Давыдовский, Александр Андреевич Петров и Алексей Федорович Малиновский), содержание «Моск. Вед.» сделалось гораздо живее и круг читателей постепенно стал увеличиваться. Кроме того, Новиков стал прилагать к ведомостям разные прибавления, из которых первым с 1780 до 1789 года был «Экономический Магазин», состоящий под редакц. Андр. Тим. Болотова, затем с 1782 по 1786 «Городская и Деревенская Библиотека». В 1783 и 1784 годах прилагались «Прибавления к Московским Ведомостям», содержащие в себе статьи исторические, физические и нравоучительные; с 1785 по 1789 год выходило при них «Детское Чтение» под редакц. Алекс. Андр. Петрова. В 1788 году стало выходить последнее при Новикове прибавление к «Московским Ведомостям» (которое продолжалось до 1790 года) – «Магазин Натуральной Истории» под редакц. А.А. Прокоповича-Антонского. – С наступлением 1 мая 1789 года срок десятилетнего контракта Новикова с Университетом кончился. Содержание университетской типографии и издание «Моск. Вед.» перешло, по торгам, к коллежскому асессору Свеушкину. В № 34 «Москов. Ведом.» Новиков простился с публикой, благодаря ее за десятилетнюю поддержку его предприятия. В последующие годы и другие арендаторы «Москов. Ведом.» не переставали также прилагать литературные приложения к ведомостям.

Объявление об издании ведомостей не было, а подписка на них была предложена в № 2-м «Моск. Вед.» 30 апреля 1756 года в следующих словах: «Чрез сие объявляется, что учреждена в доме Императорского Московского Университета, что на Моховой, книжная лавка, в которой продаваться будут всякие книги и принадлежащие вещи к учению. Московские ведомости, которые два раза в неделю выходить будут, продаваться станут за четыре рубля в год; и для того, кто оные иметь пожелает, изволили бы объявления подавать в канцелярию, с платежом годовых денег».

«Московских Ведомостей» за 1756 год, с 26 апреля, вышло 72 номера, по 8 нен. стр. каждый. К ним приложено несколько прибавлений, в которых сообщено было публике все более замечательное. Таких прибавлений при ведомостях 1756 года находится семь…

Неустроев А.Н. Исторические розыскание о русских

повременных изданиях и сборниках за 1703–1802 гг.

СПб. 1874. С. 67-70.

Tags:

статья

Ломоносов М.В. Рассуждение об обязанностях журналистов...

admin — Thu, 22 Dec 2011 10:40:51 +0000

Вашему вниманию предлагается статья М. В. Ломоносова, которая была опубликована без подписи во французском (с латинского) переводе в журнале «Nouvelle Bibliotheque Germanique ou Histoire literaire de l’Allemagne, de la Suisse et des Pays du Nord» (Амстердам. 1755. Т. 6. Ч. V. С. 343–366).

М. В. Ломоносов

Рассуждение об обязанностях журналистов
при изложении ими сочинений,
предназначенное для поддержания
свободы философии

Всем известно, сколь значительны и быстры были успехи наук, достигнутые ими с тех пор, как сброшено ярмо рабства и его сменила свобода философии. Но нельзя не знать и того, что злоупотребление этой свободой причинило очень неприятные беды, количество которых было бы далеко не так велико, если бы большинство пишущих не превращало писание своих сочинений в ремесло и орудие для заработка средств к жизни, вместо того чтобы поставить себе целью строгое и правильное разыскание истины. Отсюда проистекает столько рискованных положений, столько странных систем, столько противоречивых мнений, столько отклонений и нелепостей, что науки уже давно задохлись бы под этой огромной грудой, если бы ученые объединения не направили своих совместных усилий на то, чтобы противостоять этой катастрофе. Лишь только было замечено, что литературный поток несет в своих водах одинаково и истину и ложь, и бесспорное и небесспорное и что философия, если ее не извлекут из этого состояния, рискует потерять весь свой авторитет, образовались общества ученых и были учреждены своего рода литературные трибуналы для оценки сочинений и воздания должного каждому автору согласно строжайшим правилам естественного права. Вот откуда произошли как академии, так – равным образом – и объединения, ведающие изданием журналов. Первые – еще до того, как писания их членов выйдут в свет, – подвергают их внимательному и строгому разбору, не позволяя примешивать заблуждение к истине и выдавать простые предположения за доказательства, а старое – за новое. Что же касается журналов, то их обязанность состоит в том, чтобы давать ясные и верные краткие изложения содержания появляющихся сочинений, иногда с добавлением справедливого суждения либо по существу дела, либо о некоторых подробностях выполнения. Цель и польза извлечений состоит в том, чтобы быстрее распространять в республике наук сведения о книгах.

Ни к чему указывать здесь, сколько услуг наукам оказали академии своими усердными трудами и учеными работами, насколько усилился и расширился свет истины со времени основания этих благотворных учреждений. Журналы могли бы также очень благотворно влиять на приращение человеческих знаний, если бы их сотрудники были в состоянии выполнить целиком взятую ими на себя задачу и согласились не переступать надлежащих граней, определяемых этой задачей. Силы и добрая воля – вот что от них требуется. Силы – чтобы основательно и со знанием дела обсуждать те многочисленные и разнообразные вопросы, которые входят в их план; воля – для того, чтобы иметь в виду одну только истину, не делать никаких уступок ни предубеждению, ни страсти. Те, кто, не имея этих талантов и этих склонностей, выступают в качестве журналистов, никогда не сделали бы этого, если бы, как указано, голод не подстрекал их и не вынуждал рассуждать и судить о том, чего они совсем не понимают. Дело дошло до того, что нет сочинения, как бы плохо оно ни было, чтобы его не превозносили и не восхваляли в каком-нибудь журнале; и, наоборот, нет сочинения, как бы превосходно оно ни было, которого не хулил бы и не терзал какой-нибудь невежественный или несправедливый критик. Затем, число журналов увеличилось до того, что у тех, кто пожелал бы собирать и только перелистывать «Эфемериды», «Ученые газеты», «Литературные акты», «Библиотеки», «Записки» и другие подобного рода периодические издания, не оставалось бы времени для чтения полезных и необходимых книг и для собственных размышлений и работ. Поэтому здравомыслящие читатели охотно пользуются теми из журналов, которые признаны лучшими, и оставляют без внимания все жалкие компиляции, в которых только списывается и часто коверкается то, что уже сказано другими, или такие, вся заслуга которых в том, чтобы неумеренно и без всякой сдержки изливать желчь и яд. Ученый, проницательный, справедливый и скромный журналист стал чем-то вроде феникса.

Доказывая то, что я только что высказал, я испытываю затруднения скорее вследствие обилия примеров, чем их недостатка. Пример, на который я буду опираться в последующей части этого рассуждения, взят из журнала, издаваемого в Лейпциге и имеющего целью давать отчеты о сочинениях по естественным наукам и медицине[1].

Среди других вещей там изложено содержание «Записок Петербургской Академии». Однако нет ничего более поверхностного, чем это изложение, в котором опущено самое любопытное и самое интересное и одновременно содержатся жалобы на то, что академики пренебрегли фактами или свойствами, очень хорошо известными специалистам; между тем выставлять их напоказ было бы просто смешно, особенно в предметах, не допускающих строгого математического доказательства.

Одно из самых неудачных и наименее сообразных с правилами здравой критики извлечений – это извлечение из работ г-на советника и профессора химии Михаила Ломоносова; в нем допущено много промахов, которые стоит отметить, чтобы научить рецензентов такого сорта не выходить из своей сферы. Вначале объявляется о замысле журналиста; оно – грозное, молния уже образуется в туче и готова сверкнуть. «Г-н Ломоносов, – так сказано, – хочет дойти до чего-то большего, чем простые опыты»[2]. Как будто естествоиспытатель действительно не имеет права подняться над рутиной и техникой опытов и не призван подчинить их рассуждению, чтобы отсюда перейти к открытиям. Разве, например, химик осужден на то, чтобы вечно держать в одной руке щипцы, а в другой тигель и ни на одно мгновение не отходить от углей и пепла?

Затем критик старается высмеять академика за то, что тот пользуется принципом достаточного основания и, по его выражению, истекает потом и кровью, применяя этот принцип при доказательстве истин, которые он мог бы предложить сразу как аксиомы. Во всяком случае, он говорит, что сам он принял бы их за таковые. Однако в то же время он отвергает самые очевидные положения, считая их чистым вымыслом, и тем самым впадает в противоречие с самим собой. Он издевается над строгими доказательствами там, где они необходимы, и требует их там, где они излишни. Пусть философы, желающие избежать столь разумных насмешек, подумают, как им взяться за дело, чтобы ничего не доказывать и в то же время все-таки доказывать.

Движение колоколов – предмет, который журналист подвергает критике, лишенной всякой основательности. Он упрекает Ломоносова в том, что тот не дает правильного представления об этом вопросе. Но можно ли судить с большей дерзостью? Когда говорят таким образом, то что это: недостаток ума, внимательности или справедливости? Критик смешивает внутреннее движение колокола с его движением в целом, хотя это две совершенно разные вещи, и никто не может принять дрожания колокола за его внутреннее движение, после того как академик так определенно сказал в § 3 своей работы[3], что внутреннее движение состоит в изменении положения нечувствительных частиц. Раскачивается ли колокол, совершает ли он вращательное движение, передвигается ли он из одного места в другое – все эти движения не будут иметь ничего общего с его внутренним движением и, следовательно, не могут рассматриваться как причина теплоты. Действительно, когда колокол дрожит, части колеблются вместе с целым. Дело обстоит так же, как в целом теле, совершающем поступательное движение: все частицы также движутся вместе; но тут совсем нет внутреннего движения; так же обстоит дело и в случае дрожания колокола. Пусть же рецензент узнает, что при дрожании внутреннее движение происходит лишь в том случае, когда частицы колеблющегося тела изменяют свое взаимное расположение в течение неуловимого промежутка времени (§ 3, 6) и, следовательно, очень быстро воздействуя друг на друга и друг другу противодействуя. Это, однако, может происходить лишь в таком теле, которое свободно от сцепления частей; так, разумеется, ведут себя частицы воздуха при изысканиях, имеющих своим предметом их упругость. Пусть тот же рецензент узнает отсюда, что никто в большей степени, чем он, не нарушает закона, который он хочет установить для других: хорошо развертывать первые основания, служащие для объяснения какого-нибудь предмета.

Поступательное движение, или дрожание, не могло бы быть причиной внутренней теплоты; критик не имел бы возможности упорствовать в своем заблуждении по этому поводу, если бы он знал, что колокола, когда они звонят и раскачиваются с наибольшей силой, тем не менее остаются холодными. Таким образом, он сам ничего не смыслит и совсем некстати силится быть любезным, приписывая автору утверждение, будто вращательное движение частей есть причина теплоты.

Не более основательно – в его рассуждении о § 14 работы г-на Ломоносова – мнение, будто математики никогда не применяют способа a posteriori для подтверждения уже доказанных истин. Разве не достоверно, что как в элементарной, так и в высшей геометрии пользуются числами и фигурами для того, чтобы объяснять теоремы и в некотором смысле представлять их наглядно, и что затем в приложении математики к физике постоянно пользуются опытами для обоснования доказательств? Этого не будут отрицать те, кто имеет хотя бы самое поверхностное знакомство с математикой. Г-н Вольф сделал из этого даже закон в своей «Арифметике» (§ 125)[4]. Стыдно судье не знать такого закона или пренебрегать им.

Журналист более прав, когда он отрицает возможность вращательного движения частиц, не обладающих сферической формой. Но именно в этом он одного мнения с автором. Ведь это с его стороны недобросовестная придирка, когда он говорит, что автор не высказал прямо этого утверждения, тогда как последнее вытекает как самое непосредственное следствие из учения, изложенного в § 13, и не может быть и тени сомнения в том, что, раз доказано вращательное движение, производящее теплоту в собственной материи тел, частицы этой материи неизбежно должны быть сферическими. К тому же перворазрядные философы обычно рассматривали первичные частицы вообще как сферические, и, мне думается, они правы. Ибо если придать какое-нибудь значение аргументам, основанным на аналогии, нельзя встретить примера более разительного, чем тот, который имеет место в разбираемом вопросе. Природа заметно предпочитает круглую форму как для самых больших, так и для самых малых вещей; это можно наблюдать, начиная с громадных и целостных тел вселенной и кончая маленькими шариками, плавающими в крови. Есть ли в различных частях животных и растений, в яйцах, плодах, семенах какая-либо фигура, которая встречалась бы чаще, чем круглая? А что касается жидких тел, не исключая и расплавленных металлов, то они постоянно принимают форму шаровидных капель – тем более круглых, чем размеры их меньше. Этого было бы достаточно, чтобы подкрепить предположение о том, что элементарные частицы – тоже шаровидные, но у нас нет недостатка и в более сильных доводах, делающих это еще более очевидным. Нас не должно останавливать опасение, что бесконечное разнообразие вещей было бы невозможным, если мы не допустим разнообразия в их основах, ибо разная величина, положение, место достаточны для объяснения этого различия. Однако я отнюдь не намерен давать здесь уроки физики судье; я хочу лишь предупредить его о том, что, раз он выполняет эту должность, он не должен торопиться выносить свой приговор без основательного допроса подсудимых и увлекаться выискиванием вины там, где ее совсем нет.

Примирятся ли, например, ученые, занимающиеся ныне изучением природы, со следующим постановлением, исходящим от его трибунала? Будто ныне благоразумные физики не гонятся за точным знанием фигуры частиц. Бесспорно, это не пришлось бы по вкусу Роберту Бойлю, который сказал, что познание частиц столь же необходимо для наук о природе, сколь сами частицы – для образования тел в природе. Все более или менее видные физики, появившиеся после этого знаменитого англичанина, не расходились с ним во мнениях. Они и не могли бы сделать это иначе, как открывая двери для самых странных последствий. Это все равно что сказать, будто можно уметь читать, не зная букв алфавита, или определять астрономическое состояние неба без всякого предварительного изучения геометрии. Поэтому исследование, имеющее целью дойти до более точного познания фигуры частиц, всегда считалось очень важным. И даже тогда, когда успех не оправдывал ожиданий полностью, проявлялось гораздо больше снисхождения, чем это делает наш критик, у которого что ни слово, то приговор и проскрипция.

Неизвестно, приснилось ли журналисту, или он злостно выдумал то, что он, давая отчет о «Рассуждении об упругости воздуха», приписывает автору, будто корпускулы воздуха гладкие; у автора нельзя найти ни малейшего следа такого выражения. Не спутал ли он слово levitas, имеющееся в § 11 и означающее легкий удельный вес, со словом laevitas, имеющим смысл гладкий? Если человек так плохо читает, то ему не следовало бы писать отчетов о прочитанном, а еще меньше говорить высокомерным тоном: Jam particulae hae non politae sunt,sed aliquantulum scabrae [Но эти частицы – не гладкие, а несколько шероховатые]. Вольно Зоилу сражаться против этих гладких корпускул, но он должен помнить, что он схватился с самим собой и что подобные химеры представляют собой чистую его выдумку.

Перейдем к другой диктаторской замашке, настолько смешной, что она едва ли заслуживает быть отмеченной. «Это вращательное движение каждой частицы в направлении, противоположном направлению другой, – говорит критик, – представляет собой одно из самых произвольных предположений и вполне походит на сказку, придуманную ради забавы». Но что означает эта галиматья? Разве непозволительно предлагать частные примеры для иллюстрации всеобщих законов? В § 16 г-н Ломоносов приводит случай, хотя и редко встречающийся при столкновении атомов воздуха, но тем не менее вполне реальный; бывают и другие случаи, когда происходит то же самое, именно все те случаи, когда смежные поверхности двух корпускул стремятся с одинаковой скоростью в одном и том же направлении. Что же касается других видов столкновений, то чем дальше они от упомянутого, тем большей силой они обладают для того, чтобы произвести взаимное отталкивание частиц. Однако бешеная страсть критиковать и осуждать не покидает журналиста, и он продолжает в следующих выражениях:

«Если все частицы весомы и если они падают под влиянием тяжести, то никогда не может случиться, чтобы одна ударила другую, падая на нее, потому что тяжесть придаст всем одну и ту же скорость, и приходится придумывать другую силу, ускоряющую движение верхних или замедляющую движение нижних». Можно сказать, что здесь критик теряет почву под ногами и уходит в область чистого воображения. Что касается нас, то мы, не желая покидать поверхности нашего шара, твердо знаем, что атмосфера окружает эту поверхность и давит на нее. Поэтому самые нижние частицы воздуха не в состоянии опускаться дальше, так как атмосфера препятствует их падению. Эти частицы, со своей стороны, сопротивляются частицам, лежащим на них, и последовательно вступают с ними в столкновение в пространстве – до поверхности атмосферы. Нет надобности напрягать свое воображение, придумывая новую силу, замедляющую движение частиц, когда они падают из воздуха. Просвещенные и справедливые судьи не нуждались бы в таком предупреждении, но нашему судье надо разъяснить все.

Он хочет вывести из предложенной академиком теории упругости еще одну воображаемую нелепость, которая состоит в том, будто все жидкости не менее упруги, чем воздух. И он добавляет – тоже произвольно, – что у автора остается одно только, средство: считать элементы воды и неупругих жидкостей (так ему угодно называть их) чрезвычайно малыми и таким образом спасти одну гипотезу при помощи другой. Странная проницательность человека, который гоняется за самыми незаметными мелочами и не видит самых очевидных вещей, которые находятся у него перед глазами. Он не соблаговолил уделить ни малейшего внимания упругим парам воды и других жидкостей, а также сцеплению между их частями. Между тем каждодневный опыт доказывает всякому, кто хочет с ним считаться, что вода не проявляет упругости, подобной упругости воздуха, до тех пор, пока продолжается взаимное сцепление ее частей, то есть пока отталкивающие силы не превзойдут силы сцепления. Но так как вращательное движение непрерывно возрастает, отталкивание, наконец, преодолевает сцепление и вода переходит в чрезвычайно упругие поры. Это ясно показал г-н Ломоносов в своем «Рассуждении о причине теплоты» (§ 23), но торопливость рецензента не позволила ему заметить это место. Вот откуда следует, согласно теории автора, что шероховатые частицы могут входить в состав не только воды и других жидкостей, но и в состав упругих паров; напрасно рецензент превращает их в крайне легкие частицы.

Наконец, он выставляет свои батареи против рассуждения, касающегося вопроса о действии химических растворителей. И тут, не взвешивая доводов и не делая никаких последовательных выводов, он изощряется вкривь и вкось. Из его молчаливого признания в том, что он не заглядывал в § 28, в котором заключается вся суть работы, достаточно ясно видно, как плохо он умеет читать и схватывать сущность читаемого. Действительно, если бы он был знаком с этим параграфом, мог ли бы он сказать: «Автор должен был бы учесть, что растворитель, выставленный на воздух, прижат к металлу давлением атмосферы, тогда как действие этой последней силы совершенно прекращается в пустоте воздушного насоса» и т. д. Но нет ничего более ясного, чем содержащееся в вышеупомянутом параграфе описание растворения меди в крепкой водке, произведенного не в пустоте, а на открытом воздухе. Что же касается опыта, описанного в § 29, то хотя он и был произведен в пустоте, однако заметная разница в количестве растворившегося металла укрепляет теорию автора против нападок рецензента, тем более что в конце того же параграфа находится и объяснение этой разницы.

До сих пор приводились бесспорные доказательства неспособности и крайней небрежности журналиста. Но вот место, где под большим подозрением его добросовестность и где он, по-видимому, решительно задался целью ввести в заблуждение мир, полагая, должно быть, что «Записки императорской Петербургской Академии» – книга редкая, к которой не всякий имеет возможность обратиться. Уверенный в этом, он осмеливается приписывать академику невежество, доходящее до отрицания существования воздуха в порах соли, тогда как даже новички в физике не могут не знать этого. Нет никакой возможности вывести что-либо подобное из рассуждений автора даже путем любого насилия над ними; отсюда вытекает вполне естественный вывод. Ведь следующие слова § 41 не могут подать к тому повода: «...воздух, рассеянный в воде, не входит в поры соли». Слово «входить» не было никогда синонимом слова «содержаться». Академик хочет сказать и не может хотеть сказать что-либо другое, как только то, что воздух не входит из воды в соли, которые в ней растворяются, и непонятно, как можно переделать это утверждение в другое: «Поры солей совсем не содержат воздуха».

Большого труда стоит журналисту признание, что г-н Ломоносов дал очень удачное объяснение движения воздуха в рудниках; он вынужден согласиться с этим против своей воли. Он все-таки думает, что в некоторых отношениях оно еще страдает недостатками. Вот еще две вещи, которые он отмечает. Прежде всего он полагает, что нельзя допустить, чтобы в глубине шахт температура воздуха долго оставалась одинаковой. Он прав, если он понимает под этим температуру, одинаковую в строгом смысле слова. Однако он должен знать, что к такого рода случаям неприменима строгая точность геометрических измерений, которая здесь не может и не должна иметь места. Таким образом, автор был вправе предположить, что человек, пребывающий в рудниках, продолжает очень долго не замечать перемен, происходящих во внешнем воздухе. Рецензент говорит далее, что другие лица, дававшие ему сведения о том же явлении, сообщали ему, что перемены, происходящие в воздухе рудников, не имеют никакой связи со сменой зимы и лета и зависят единственно от разницы в давлении атмосферы в течение одного и того же времени года. Что касается этого последнего вопроса, то всякий, знакомый с законами аэрометрии и гидростатики, что бы ему ни говорили, никогда не поверит, что когда-либо были произведены подобные наблюдения. Ибо когда тяжесть атмосферы возрастает или убывает, увеличение или уменьшение давления оказывается равным и одновременным на таком небольшом расстоянии, какое бывает между двумя шахтами. Или же если бы действительно была какая-нибудь разница во времени или в давлении, то она будет столь малой и столь кратковременной, что не повлечет за собой расстройства движения воздуха в рудниках. Но если в летние дни наступит холод, приближающийся к зимнему, или в зимние дни – летняя погода, то вполне естественно (и никто не станет удивляться этому), что резкая перемена, произошедшая во внешнем воздухе, будет менее ощутимой в глубине рудников, как это уже заметил Агрикола. Ввиду того что разумные люди могут очень легко представить себе все это, не было надобности выдвигать вперед подобные трудности и стремиться к такой степени точности, какая в настоящем случае не имеет никакого значения и о которой было бы бесполезно создавать себе представление в теории, если приходится отказаться от нее на практике.

Не следует упускать из виду еще одного, последнего признака той спешки, которую наш судья считает возможным сочетать со своей строгостью, хотя они и несовместимы. Он воображает, будто г-н Ломоносов в своем «Прибавлении к размышлениям об упругости воздуха» имел главным образом в виду исследовать «то свойство упругого воздуха, благодаря которому его сила пропорциональна его плотности». Он ошибается и обманывает других, высказывая такое суждение. При несколько большей внимательности он увидел бы и прочитал бы, что дело идет здесь именно о противоположном и что утверждается необходимость – для уплотнения воздуха – наличия сдавливающих сил в тем более значительной степени, в чем более узкие пределы заключен этот воздух, отсюда следует, что плотность не пропорциональна силам.

Разве не это называется самой настоящей уликой, изобличающей все недостатки, из-за которых журналист может потерять авторитет и доверие, которые он намерен приобрести у публики? Может ли кто-либо, обладающий хотя бы тенью стыда и остатком совести, оправдывать подобные приемы? Давая таким способом отчет о сочинениях людей науки, человек не только наносит вред их репутации, на которую он не имеет никаких прав, но и душит истину, представляя читателю мысли, совершенно с ней несообразные. Поэтому естественно всеми силами бороться против столь несправедливых приемов. Если продолжать обращаться таким образом с теми, кто стремится приносить пользу республике наук, то они могут впасть в полное уныние и успехи наук потерпят значительный урон. Это было бы прежде всего полным крушением свободы философии.

Для подобных рецензентов следует наметить надлежащие грани, в пределах которых им подобает держаться и ни в коем случае не переходить их. Вот правила, которыми, думается, мы должны закончить это рассуждение. Лейпцигского журналиста и всех подобных ему просим хорошо запомнить их.

1. Всякий, кто берет на себя труд осведомлять публику о том, что содержится в новых сочинениях, должен прежде всего взвесить свои силы. Ведь он затевает трудную и очень сложную работу, при которой приходится докладывать не об обыкновенных вещах и не просто об общих местах, но схватывать то новое и существенное, что заключается в произведениях, создаваемых часто величайшими людьми. Высказывать при этом неточные и безвкусные суждения – значит сделать себя предметом презрения и насмешки; это значит уподобиться карлику, который хотел бы поднять горы.

2. Чтобы быть в состоянии произносить искренние и справедливые суждения, нужно изгнать из своего ума всякое предубеждение, всякую предвзятость и не требовать, чтобы авторы, о которых мы беремся судить, рабски подчинялись мыслям, которые властвуют над нами, а в противном случае не смотреть на них как на настоящих врагов, с которыми мы призваны вести открытую войну.

3. Сочинения, о которых дается отчет, должны быть разделены на две группы. Первая включает в себя сочинения одного автора, который написал их в качестве частного лица; вторая – те, которые публикуются целыми учеными обществами с общего согласия и после тщательного рассмотрения. И те и другие, разумеется, заслуживают со стороны рецензентов всякой осмотрительности и внимательности. Нет сочинений, по отношению к которым не следовало бы соблюдать естественные законы справедливости и благопристойности. Однако надо согласиться с тем, что осторожность следует удвоить, когда дело идет о сочинениях, уже отмеченных печатью одобрения, внушающего почтение, сочинениях, просмотренных и признанных достойными опубликования людьми, соединенные познания которых, естественно, должны превосходить познания журналиста. Прежде чем бранить и осуждать, следует не один раз взвесить то, что скажешь, для того чтобы быть в состоянии, если потребуется, защитить и оправдать свои слова. Так как сочинения этого рода обычно обрабатываются с тщательностью и предмет разбирается в них в систематическом порядке, то малейшие упущения и невнимательность могут повести к опрометчивым суждениям, которые уже сами по себе постыдны, но становятся еще гораздо более постыдными, если в них скрываются небрежность, невежество, поспешность, дух пристрастия и недобросовестность.

4. Журналист не должен спешить с осуждением гипотез. Они дозволены в философских предметах и даже представляют собой единственный путь, которым величайшие люди дошли до открытия самых важных истин. Это – нечто вроде порыва, который делает их способными достигнуть знаний, до каких никогда не доходят умы низменных и пресмыкающихся во прахе.

5. Главным образом пусть журналист усвоит, что для него нет ничего более позорного, чем красть у кого-либо из собратьев высказанные последним мысли и суждения и присваивать их себе, как будто он высказывает их от себя, тогда как ему едва известны заглавия тех книг, которые он терзает. Это часто бывает с дерзким писателем, вздумавшим делать извлечения из сочинений по естественным наукам и медицине.

6. Журналисту позволительно опровергать в новых сочинениях то, что, по его мнению, заслуживает этого, хотя не в этом заключается его прямая задача и его призвание в собственном смысле; но раз уже он занялся этим, он должен хорошо усвоить учение автора, проанализировать все его доказательства и противопоставить им действительные возражения и основательные рассуждения, прежде чем присвоить себе право осудить его. Простые сомнения или произвольно поставленные вопросы не дают такого права; ибо нет такого невежды, который не мог бы задать больше вопросов, чем может их разрешить самый знающий человек. Особенно не следует журналисту воображать, будто то, чего не понимает и не может объяснить он, является таким же для автора, у которого могли быть свои основания сокращать и опускать некоторые подробности.

7. Наконец, он никогда не должен создавать себе слишком высокого представления о своем превосходстве, о своей авторитетности, о ценности своих суждений. Ввиду того что деятельность, которой он занимается, уже сама по себе неприятна для самолюбия тех, на кого она распространяется, он оказался бы совершенно неправ, если бы сознательно причинял им неудовольствие и вынуждал их выставлять на свет его несостоятельность.

Выверено по: Ломоносов М. В. Избранные произведения. –

М. : Наука, 1986. – Т. 1. – С. 217–227.

[1] Он имеет заглавие: Commentarii de rebus in scientia naturali et medicina gestis [Записки об успехах естественных наук и медицины].

[2] Majora quam experimenta sola molitur Michael Lomonosow.

[3] Здесь и далее Ломоносов имеет в виду «Размышление о причине теплоты и холода» (Работа 6).

[4] Вот его слова: Docemur ergo consultum esse ut dispiciamus.an veritates a priori deductae experientiae respondeant [Итак, мы узнаем, что целесообразно рассмотреть, соответствуют ли опыту априорно выведенные истины].

Tags:

статья

Ломоносов

Музей российской печати - статья

Снегирев И.М. О начале Московских ведомостей

Вернадский В.И. Об отношении Московского Университета к Московским Ведомостям и к Университетской типографии

Записка помощника ректора, профессора В. И. Вернадского

Неустроев А.Н. Московские ведомости

Ломоносов М.В. Рассуждение об обязанностях журналистов...

М. В. Ломоносов

Рассуждение об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений, предназначенное для поддержания свободы философии

Рассуждение об обязанностях журналистов
при изложении ими сочинений,
предназначенное для поддержания
свободы философии